Что такое женское обрезание?
Женское обрезание, или калечащие операции на женских половых органах (КОЖПО), – это частичное или полное удаление наружных половых органов без медицинских показаний. Во время процедуры удаляют здоровые ткани – клитор, малые и большие половые губы. В некоторых случаях ткани сшивают, изменяя анатомию и нарушаяестественные функции организма.
Выделяют несколько типов КОЖПО. Первый – частичное или полное удаление клитора. Второй – удаление клитора вместе с малыми половыми губами. Третий, наиболее тяжёлый, – инфибуляция, при которой после удаления тканей вход во влагалище сужают, оставляя лишь небольшое отверстие для мочеиспускания и менструации. К четвёртому типу относят любые другие травмирующие вмешательства – проколы, надрезы и повреждения.
ВОЗ подчёркивает: эта процедура не имеет никаких медицинских преимуществ и причиняет серьёзный физический и психологический вред.
Чаще всего обрезание проводят девочкам от нескольких недель до 15 лет, нередко – ещё до пяти лет. Обычно это происходит до начала полового созревания или незадолго до вступления в брак.
Как правило, обрезание проводят внутри общины – женщинами, имеющими соответствующий «опыт». В некоторых странах к ней привлекают медицинских работников, однако это не делает её безопасной или оправданной.
Для проведения используют ножницы, бритвы, лезвия, скальпели или даже острые камни. Нередко один и тот же инструмент применяют сразу для нескольких девочек, несмотря на высокий риск заражения инфекциями. Обезболивание практически не используется: иногда ограничиваются растительными настоями или алкоголем. Всё это происходит вне медицинских учреждений и связано с высоким риском осложнений.
«Калечащие операции на женских половых органах – это древняя практика, существующая более 2000 лет», – говорит акушер-гинеколог Александра Юдина.
Сегодня женское обрезание остаётся глобальной проблемой, хотя имеет чёткую географию распространения. Чаще всего оно встречается в странах Восточной и Западной Африки – Сомали, Судане, Эфиопии, Мали, Сьерра-Леоне и Египте, а также в отдельных регионах Ближнего Востока, например в Йемене, и в некоторых сообществах Азии.
По оценкам ЮНИСЕФ, более 144 млн женщин и девочек, переживших обрезанию, живут в Африке, еще более 80 млн – в Азии и около 6 млн – на Ближнем Востоке.
При этом практика давно вышла за пределы этих регионов. Иммигрантские общины продолжают проводить женское обрезание в Европе, Северной Америке, Австралии и Новой Зеландии. Во многих сообществах КОЖПО по-прежнему связывают с представлениями о чистоте, браке и социальном статусе женщины.
Почему практика сохраняется
Женское обрезание существует из-за сочетания культурных норм, социального давления и многолетних представлений о роли женщины в обществе. Во многих семьях его считают обязательным этапом взросления – способом сделать девушку «чистой» и подготовить её к замужеству. Решение чаще всего принимают родители или старшие родственники.
«Часто это делается из страха осуждения и желания соответствовать нормам общества. В основе практики лежит контроль: убеждение, что иначе девушка не выйдет замуж, давление сообщества и принцип "так принято"», – говорит Александра Юдина.
Отказ может привести к осуждению, изоляции или угрозам, поэтому говорить о добровольном согласии в таких условиях практически невозможно.
Среди причин сторонники практики называют представления о чистоте, скромности и красоте. В некоторых сообществах считают, что процедура снижает сексуальное желание девушки. При этом инициаторами нередко выступают сами женщины, которые воспринимают обрезание как часть собственной культурной идентичности и передают эту традицию следующим поколениям.
Даже там, где женское обрезание запрещено законом, решающее влияние часто оказывают не государственные нормы, а мнение окружающих. «Пока сохраняется общественное одобрение, отказаться от этой практики крайне сложно», – отмечает специалист.
С медицинской точки зрения женское обрезание не дает никаких преимуществ и связано с серьёзными рисками.
В долгосрочной перспективе у женщин могут возникать хроническая тазовая боль, рубцовые изменения тканей, нарушения мочеиспускания, осложнения при беременности и родах, включая тяжелые разрывы и угрозу для ребенка. Нередко появляются сексуальные расстройства – боль во время полового акта и отсутствие сексуального удовлетворения.
«Это не только физическая травма, но и серьёзное психологическое воздействие. У женщин могут развиваться посттравматические расстройства, тревожность, депрессия и страх близости», – говорит Юдина.
В некоторых случаях последствия удаётся частично устранить с помощью реконструктивной хирургии, психотерапии и сексологической реабилитации. Однако полностью восстановить утраченные функции организма возможно далеко не всегда.
«КОЖПО – это не медицинская процедура, а форма насилия, закреплённая культурой. Задача врача — не только лечить последствия, но и менять представления, которые поддерживают это насилие», – говорит Юдина.
Эту мысль продолжает эксперт по гендерному равенству и правам женщин и детей Ирина Матвиенко.
По её словам, попытки сделать практику «безопаснее» не решают проблему, а лишь помогают ей существовать.
«На мой взгляд, это просто легитимизация вредной практики. Иногда это оправдывают заботой о безопасности девочек – мол, лучше пусть процедуру проводят медики, чем подпольно. Но в реальности это не меняет саму норму», – говорит Матвиенко.
Эксперт считает ошибочным и распространённое мнение о религиозной природе КОЖПО. По её словам, отношение к этой практике в странах с преимущественно мусульманским населением может кардинально различаться.
«Если спросить в Узбекистане или в других странах Центральной Азии, вам скажут, что это дикость и к исламу не имеет отношения. Одна и та же религия может трактоваться по-разному, а вредные практики нередко маскируются под традиции».
Она также подчёркивает, что разговоры о медицинской пользе женского обрезания не имеют под собой оснований.
«Если мужское обрезание в некоторых случаях может иметь показания, то в отношении женского это миф».
По мнению Матвиенко, ключевая ответственность за изменение ситуации лежит на государстве.
«Важно ставить вопрос не о том, что должна сделать девочка, а о том, что делает государство, чтобы у неё вообще не возникало такого выбора».
При этом, отмечает эксперт, одних законодательных запретов недостаточно.
«Есть формальные институты – законы, и есть неформальные – социальные нормы. Если менять только законы, практика просто уходит в подполье. Люди продолжают считать её значимой и находят способы обходить запреты».
За экспертными оценками и статистикой стоят миллионы личных историй. Для многих женщин КОЖПО – не абстрактная проблема, а часть собственной жизни, о которой долгие годы приходилось молчать.
«Я не хочу, чтобы маленькие девочки были похожи на меня»: история Варис Дирие
Варис Дирие – сомалийская супермодель, писательница, бывший специальный посол ООН и одна из самых известных в мире активисток, выступающих против женского обрезания. Мировую известность ей принесли подиумы и кино, однако свою публичность она использовала, чтобы говорить о теме, о которой десятилетиями предпочитали молчать.
Варис выросла в кочевой семье в Сомали. Когда ей было около пяти лет, ее подвергли женскому обрезанию. После процедуры девочку на несколько дней оставили под деревом – без медицинской помощи, чтобы она, как считалось, «пришла в себя».
«Когда они пытались убедить меня, что этого хочет Бог, я спросила: "Неужели мой Бог так сильно меня ненавидит?" Помню, как сказала матери: "Если он меня ненавидит, значит, я не хочу такого Бога"».
Первые дни после процедуры многие девочки умирают из-за кровопотери или инфекций. Варис вспоминает, как лежала одна, без помощи, и пыталась справиться с болью.
«Я разговаривала с Богом и просила: "Сделай так, чтобы я осталась жива. Теперь ты у меня в долгу"».
Она росла в среде, где эта практика считалась нормой, но с детства не переставала задавать вопросы. Позже родители решили выдать ее замуж за мужчину старше 60 лет.
«Я видела, как женщины смиряются с насилием и безысходностью. И думала: неужели я появилась на свет только для того, чтобы мной пользовались?»
Тогда Варис сбежала из дома. Несколько дней босиком она шла через пустыню, пока не добралась до Могадишо. Позже ей удалось переехать в Лондон, где она работала домработницей и в ресторане быстрого питания. Именно там её заметил фотограф, и вскоре началась её карьера в модельном бизнесе.
К началу 1990-х Варис Дирие стала супермоделью, сотрудничала с мировыми брендами и снималась в кино. Но эта жизнь не приносила ей внутреннего удовлетворения.
«Я поняла, что все это фальшь. Я не могла продолжать улыбаться перед камерой, зная, что происходит с миллионами девочек».
В 1997 году она впервые публично рассказала о пережитом. Это интервью вызвало широкий общественный резонанс и стало переломным моментом в её жизни. Позже Варис стала специальным послом ООН и основала фонд Desert Flower, который помогает бороться с практикой женского обрезания по всему миру.
Долгое время тема калечащих операций оставалась скрытой, именно это, по её словам, позволяло практике продолжаться.
«Пока это остаётся тайной, ничего не меняется. Если об этом будут говорить политики, религиозные лидеры, если это будут показывать по телевидению, тогда мы сможем бороться с этим вместе».
Она убеждена, что безразличие общества во многом связано с отношением к правам женщин.
«Всё, что качается женщин, часто считают менее важным. Люди говорят: это культурная традиция, мы не должны вмешиваться. Но это не традиция – это насилие над детьми».
Сегодня Варис Дирие продолжает рассказывать свою историю, несмотря на эмоциональную цену, которую ей приходится за это платить.
«Я не хочу, чтобы маленькие девочки были похожи на меня. Они должны знать: то, что с ними происходит, – неправильно».
Шамса Аравелло: «Ни один врач в этой стране не возьмётся за вас»
Шамса Аравелло начала открыто говорить о пережитом уже во взрослом возрасте – сначала в профессиональной среде, а затем публично. Сегодня её аудитория в социальных сетях насчитывает более 380 000 подписчиков, а общий охват превышает 100 млн человек по всему миру. Она обучает специалистов, консультирует международные организации и рассказывает о последствиях женского обрезания.
В 2024 году Аравелло получила премию Girls’ Human Rights Award, а годом ранее вошла в список 100 женщин Би-би-си.
Женское обрезание ей сделали в шесть лет. В семь лет она переехала в Великобританию, однако, по её словам, следующие 24 года прожила с физическими и психологическими последствиями этой травмы, так и не получив необходимой медицинской помощи.
Чтобы пройти реконструктивную операцию, Шамсе пришлось самостоятельно собрать 30 000 фунтов стерлингов и отправиться в Германию. Британская система здравоохранения, говорит она, отказалась предоставить ей лечение.
Когда она обратилась за помощью, ей сказали:
«Ни один врач в этой стране не возьмётся за вас».
Эта фраза прозвучала так, будто её невозможно восстановить.
Финансовая и эмоциональная цена лечения оказалась огромной. На момент операции ей удалось собрать только 26 тысяч фунтов – этих денег хватило лишь на саму процедуру, после чего она осталась в долгах.
Её дочери пришлось пропустить несколько недель школы, а в случае осложнений семье все равно пришлось бы снова искать помощь за границей.
По словам Аравелло, британская система здравоохранения до сих пор не признаёт потребности таких пациенток.
«Ни одна выжившая не должна проходить через это. Реконструктивная хирургия должна быть доступна через государственную систему здравоохранения».
Она убеждена, что доступ к лечению не должен зависеть от финансовых возможностей женщины.
При этом власти и медицинские структуры, отмечает Аравелло, продолжают заявлять, что доказательств эффективности таких операций недостаточно.
«Но я – и есть это доказательство».
По её словам, подобные реконструктивные операции давно применяются в других областях медицины и доступны в ряде стран. Однако женщины, пережившие КОЖПО, по-прежнему сталкиваются с отказами и вынуждены жить с последствиями травмы без необходимой помощи.
Даже на уровне государственной политики ситуация, по её оценке, остаётся практически неизменной, несмотря на годы обсуждений.
«Мы обсуждаем те же самые базовые проблемы, что и десять-пятнадцать лет назад. Но почти ничего не изменилось».
При этом, подчёркивает Аравелло, выжившие – это не абстрактные «жертвы».
«Мы не просто цифры и не безымянные жертвы».
Многие из этих женщин родились или выросли в Великобритании, но всё равно подверглись женскому обрезанию. При этом, говорит она, общество редко задаётся вопросом, как и почему это стало возможным.
«Выжившие заслуживают справедливости, медицинской помощи без дискриминации и, прежде всего, уважения».
«Когда с тобой не обсуждают произошедшее, у тебя нет языка, чтобы это осмыслить»
Лейла Хуссейн – британская правозащитница, соосновательница организаций, помогающих женщинам, пережившим калечащие операции на женских половых органах, и одна из самых заметных общественных фигур, поднимающих эту тему в Великобритании.
Долгое время она не воспринимала себя как человека, пережившего насилие. Детские воспоминания сохранились лишь отдельными фрагментами – болезненными и тревожными, но лишёнными объяснений. Никто вокруг не говорил о случившемся, поэтому оно казалось чем-то обыденным, о чём просто не принято спрашивать.
«Когда с тобой не обсуждают произошедшее, у тебя нет языка, чтобы это осмыслить».
Она росла, не понимая, что именно с ней произошло. Не было ни объяснений, ни названия, ни ощущения, что этот опыт как-то отличает её от других. Были только смутные воспоминания и чувства, с которыми приходилось жить в одиночку.
Всё изменилось уже во взрослом возрасте – во время обычного визита к врачу. Вопрос, заданный почти будничным тоном, оказался поворотным. Сначала Лейла даже не поняла, о чём её спрашивают. Затем последовал осмотр и слова, которые заставили её иначе взглянуть на собственное прошлое.
Врач объяснил, что пережитое в детстве имеет название и тяжёлые последствия для здоровья. Что это не странное воспоминание, а практика, которая затронула миллионыженщин по всему миру.
Осознание, вспоминает Хуссейн, приходит не сразу. Сначала – растерянность и отрицание, затем попытка разобраться в произошедшем и лишь спустя время – принятие. Постепенно разрозненные воспоминания складываются в единую картину, а ощущения, которым годами не находилось объяснения, обретают смысл.
Осознание приносит не только понимание, но и боль, особенно когда приходит понимание того, сколько лет ты жил, не зная правды о себе.
Она начала искать информацию, читать истории других женщин и постепенно понимать, что её опыт не уникален. Что за этим стоит системная проблема, о которой многие продолжают молчать.
«Многие женщины не знают – не потому, что не хотят, а потому что им никто не говорит».
Со временем она начала говорить об этом сама – сначала осторожно, затем всё увереннее. Её голос стал частью более широкой истории, в которой женщины пытаются сделать невидимое видимым и назвать вещи своими именами.
Милана Баходирова, корреспондент UzNews
Комментарии